Ко Дню оккупации нашей малой родины немецко-фашистскими оккупантами 31 июля 1942 года.

Как-то неожиданно лето перевалило через середину, свой экватор, и вот, уже оно, это последнее число июля.

Бабушкина землянка, в нашем городке, на улице, которая сейчас носит название Одесская, стояла вторая с краю от плотины, выходящей к профилю, идущему на Ростов. Все постройки были крыты камышом, огороды выходили к речке. По самому урезу берега вольготно чувствовала себя капуста, ведь вода то, рядом. Камыш, оказывается, был «стратегический» материал, не только для строительства, но и в лихие годы выручал, им кормили скотину. Чтоб накосить его для своих нужд, надо было заплатить в Воронцово-Николаевском сельсовете небольшую денежку. То, что люди стремились селиться у воды, ещё долго напоминали холмики, то были остатки бывших землянок, их можно было наблюдать ещё в шестидесятые годы. Условия ведь для строительства, были, лучше не надо, - вода, глина, камыш рядом, хочешь, турлучные стены ставь, или из самана. Для землянки ещё требовалась матица, - центральное продольное бревно, для крыши, и тогда выручала акация.

Таким же последним, знойным днём июля, 1942 года, моя бабушка, Матрёна Васильевна, управилась рано, по холодку. Полила капустные грядки из копанки, что обшитая досками, у камыша, снабжала родниковой водой, обвязала холстинками клонящиеся к земле, тяжёлые, налитые шляпки подсолнухов, - защита от вездесущих воробьёв, прополоскала с мостка немудрёные свои пожитки, одёжку, и стала вывешивать её у загаты. С запада возник какой-то гул, низкий, утробный, совсем непохожий на тот, что уже неделю доносился от Маныча. Там, по разговорам, который день и ночь, вёл бой с фашистами сводный полк подполковника Степана Капустина. Из пыльного облака, что заполонило дорогу и горизонт, первыми показались мотоциклетки, с пулемётами, затем на плотину, ведущую в наш степной городок, серой степной гадюкой стала выползать немецкая моторизованная колонна. Автомобили, приземистые бронетранспортёры, с пятнистой жабьей окраской, - казалось, им нет конца. То было передовое подразделение наступающего немецкого вермахта.

Колонна остановилась у крайней землянки, мотоциклисты продолжили движение в сторону железнодорожного вокзала. Из кузовов грузовиков стали выпрыгивать солдаты в серой мышиной форме, сбрасывать вещи, непревычный говор, гогот и смех. больше похожий на жеребячье ржанье, заполонил округу. Из скрипнувшего тормозами легкового авто, серого от пыли, вышел, видимо, офицер, в фуражке с высокой тульей. Матка, комм цу! – повелительно гаркнул он моей бабушке, стоящей в оцепенении у загаты. Матка, это есть Маныч? -  спросил офицер, ткнув в сторону реки и разворачивая карту. Нет, не Маныч, ответила трясущаяся от страха бабушка, и махнула рукой на восток, - Маныч там. Офицер гортанно скомандовал, солдаты забегались, стали грузить в кузов вещи, и воинство стало выдвигаться  на дорогу, ведущую на Сталинград. Лишь поваленный соседский плетень, да какие-то два  бочонка в траве, напоминали о нашествии. Бабушка подошла с соседкой к разбитому деревянному бочонку, брошенному немцами, и увидели, что там топлёное масло, которым они в последствии  пользовались. Второй бочонок, это был футляр от немецкого противогаза, без крышки, из прессованного картона, с инструкцией на боку, начинавшейся со слова «Ахтунг!». Бабушка долго его использовала для хранения сахара, и я. будучи школьником, приносил этот футляр учительнице немецкого языка, чтоб она перевела текст. Так началась почти шестимесячная оккупация нашей малой родины.

Ещё я запомнил, что когда я уже был подростком, и включал телевизор, где шли военные фильмы, бабушка, услышав резкую немецкую речь, закрывала лицо передником, и уходила в дальнюю комнату, и там, сжавшись в комочек, тряслась от страха. В силу юношеского возраста я не мог тогда понять всю трагедию, что вынесло в войну наше старшее поколение.