Автор - Сергей ДЬЯЧЕНКО

 

Бабушкина землянка в нашем городке, на улице, которая сейчас носит название Одесская, стояла вторая с краю от плотины, выходящей к профилю, идущему на Ростов. Все постройки были крыты камышом, огороды выходили к речке. По самому урезу берега вольготно чувствовала себя капуста, ведь вода-то рядом.

Камыш, оказывается, был «стратегическим» материалом - не только для строительства, но и в лихие годы выручал - им кормили скотину. Чтоб накосить его для своих нужд, надо было заплатить в Воронцово-Николаевском сельсовете небольшую денежку.

О том, что люди стремились селиться у воды, ещё долго напоминали холмики - остатки бывших землянок, их можно было наблюдать ещё в 60-е годы. Условия ведь для строительства были - лучше и не надо: вода, глина, камыш рядом, хочешь - турлучные стены ставь или из самана. Для землянки ещё требовалась матица - центральное продольное бревно, для крыши, и тогда выручала акация...

Таким же последним знойным днём июля 1942 года моя бабушка, Матрёна Васильевна, управилась рано, по холодку. Полила капустные грядки из копанки, что, обшитая досками, у камыша, снабжала родниковой водой, обвязала холстинками клонящиеся к земле, тяжёлые, налитые шляпки подсолнухов - защита от вездесущих воробьёв, прополоскала с мостка немудрёные свои пожитки, одёжку и стала вывешивать её у загаты.

С запада возник какой-то гул - низкий, утробный, совсем не похожий на тот, что уже неделю доносился от Маныча. Там, по разговорам, которые день и ночь вёл бой с фашистами сводный полк подполковника Степана Капустина. Из пыльного облака, что заполонило дорогу и горизонт, первыми показались мотоциклетки с пулемётами, затем на плотину, ведущую в наш степной городок, серой степной гадюкой стала выползать немецкая моторизованная колонна. Автомобили, приземистые бронетранспортёры с пятнистой жабьей окраской - казалось, им нет конца. То было передовое подразделение наступающего немецкого вермахта.

Колонна остановилась у крайней землянки, мотоциклисты продолжили движение в сторону железнодорожного вокзала. Из кузовов грузовиков стали выпрыгивать солдаты в серой мышиной форме, сбрасывать вещи. Непривычный говор, гогот, больше похожий на жеребячье ржанье, заполонили округу. Из скрипнувшего тормозами легкового авто, серого от пыли, вышел, видимо, офицер в фуражке с высокой тульей. «Матка, комм цу! - повелительно гаркнул он моей бабушке, стоящей в оцепенении у загаты. - Матка, это есть Маныч?» - спросил офицер, ткнув в сторону реки и разворачивая карту. «Нет, не Маныч, - ответила трясущаяся от страха бабушка и махнула рукой на восток, - Маныч там».

Офицер гортанно скомандовал, солдаты забегали, стали грузить в кузов вещи, и воинство стало выдвигаться на дорогу, ведущую на Сталинград. Лишь поваленный соседский плетень да какие-то два бочонка в траве напоминали о нашествии. Бабушка с соседкой подошли к разбитому деревянному бочонку, брошенному немцами, и увидели, что там - топлёное масло. Впоследствии они им пользовались. Второй бочонок оказался футляром от немецкого противогаза, без крышки, из прессованного картона, с инструкцией на боку, начинавшейся со слова «Ахтунг!». Бабушка долго его использовала для хранения сахара, а я, будучи школьником, приносил этот футляр учительнице немецкого языка, чтобы она перевела текст.

Так началась почти шестимесячная оккупация нашей малой родины...

Ещё я запомнил, что, когда уже был подростком и включал телевизор, где шли военные фильмы, бабушка, услышав резкую немецкую речь, закрывала лицо передником и уходила в дальнюю комнату, где, сжавшись в комочек, тряслась от страха. В силу юного возраста я не мог тогда понять всей трагедии, что вынесло в войну наше старшее поколение.

 

ИЮЛЬ СОРОК ВТОРОГО (Боль сердца)

Так же пахнет здесь полынью,

Поют трели соловьи,

Здесь, над этой степью пыльной,

Отгремели все бои…

Отгремело, отстрадало,

Только сердце жмёт сильней,

Вот опять оно прижало,

И опять ему больней…

Не забудет наша память,

Как в июльском том бою

Полыхало красным знамя

В наступающем строю.

И ложилися в бурьяны

И в степные ковыли

Те солдаты, будто пьяны,

И подняться не могли…

Не поднимутся вовеки,

Не обнимет их родня,

Как же в том, двадцатом, веке

Обошлось здесь без меня?..